Onkel Friedrich (onkel_friedrich) wrote,
Onkel Friedrich
onkel_friedrich

Михаил Щербаков. Другая Жизнь

Пишет strepetaa


«Другая жизнь» – это утопия.

Элегия и прощание с утопией классической; но и выход в утопию новую, глубоко личную, литературную – и одновременно пугающе реальную, проникающую гораздо дальше и ранящую неизлечимее, чем наивные фантазии прошлого. Такое и можно было написать только как песню; в любом другом жанре (даже, рискну предположить, в «просто стихах», сколь угодно мастерских) балласт традиционного утопизма моментально разрушил бы волшебство, стер бы пыльцу с крыла бабочки.

Щербаков здесь достигает невозможного: это песня-мир. Несколько штрихов – и невероятная реальность за ними. «Вид неба Трои».

Другая жизнь в цвету. В ином цвету, чем тот,
что цвел до сей поры и ныне – все цветет.


Вектор задан сразу: другая жизнь – это не прошлое и не настоящее. Это будущее. Будущее в цвету (уже удивительно, после всех-то антиутопий и апокалипсисов!), но здесь и сейчас таких цветов – не ищите.

Не просто взгляд другой при внешнем сходстве лиц –
другая как бы связь волокон, ткань частиц.


Сразу же замечаешь что-то новое во взглядах (да, здесь есть люди, и лица, в общем, похожи, только вот смотрят...). Но сходство обманчиво: мир изменился на гораздо более глубоком уровне. Другая биология. Возможно, другая физика.

В декоративный плющ витой чугун вплетен.

И все-таки это мир человека. Изменения страшно глубоки, но любимо здесь то же, что и всегда: искусство (витой чугун), очеловеченная природа (цветы, плющ). (Хотя уже соединяются они странно: обычно плющ вплетается в ограду, а не наоборот...)

На вековой скамье – в восьми томах Платон.

Да и кто еще мог бы там быть! Первый из мрачных утопистов прошлого, «знающих, как надо» – но и мечтатель об «иной реальности», от которой мы видим только тени...

Складной, без дров, очаг – наивный враг зимы...

Тепло все так же человечно, и дым сладок – хотя теперь для всего этого обходятся без дров. Наивно? Ну да. На наш «взгляд извне», наверно, даже и глупо, ненастояще, нерационально... Но «здесь все такое». И набухает, наконец, недоумение –

Итак, при чем тут мы?

Кто мы? И как попали сюда? Наш ли это мир?

Другая жизнь в цвету. В цвету не прежнем, нет,
ни даже в нынешнем. А в новом, что грядет.


Вторая строфа начинается как вариация первой: это – будущее. Это и ответ на все нетерпеливые вопросы. «Будущее будет». И будет оно отлично не только от нашего настоящего, но и от любых наших предвидений и «исторических опытов».

Но ты уже жива.

«Она красивая — её, наверно, воскресят»: разве не об этом же пытался сказать другой поэт-утопист – наивный, влюбленный «большой мальчик»? «Здесь», конечно, все иначе:

Ты в световой поток
уже вошла, и он сменяет свой виток.


Образ времени как света из будущего: времени, в которое можно войти, как в Лету, и света, который движется по спирали, как время. «Машины времени», как и прочие машины, оставим нашему шумному прошлому: здесь время подвластно человеку непосредственно, как слово.

Какой-то новый знак ты подаешь рукой,
на ней тот браслет, на нем узор другой.


«Ты уже жива» – но ты ли это, до конца ли ты? Можно ли перенестись в другую жизнь, самому не изменившись? Тревожный, ревнивый взгляд замечает все больше отличий...

Его я знать не мог, но вздрогнул - почему?
В свой срок пойму...


Тревога нарастает; как во сне, незнакомые люди и предметы подают знаки, намекают на что-то, чего ты мучительно не хочешь вспоминать, смеются за спиной... морок вот-вот развеется, реальность проступит сквозь облако фантазии. Автор пытается оттянуть этот момент, «не думать о красной обезьяне»: да, да, но – потом, «в свой срок», не сейчас, дайте еще подышать этим воздухом...

Итак, другая жизнь, в другом ряду планет.

Третья строфа, «и в третий раз говорю вам»: это иной мир, иное время. Или даже иная планета?

Она же – взгляд извне, не меньше чем сквозь цвет.

Но лететь в космос вовсе не обязятельно; достаточно отстраненного «взгляда извне» – «и мир опять предстанет странным, закутанным в цветной туман». Мир реальный и мир «увиденный» равноправны, искусство творит собственную реальность; но, как только это до конца осознано, –

И вместе с тем она - не больше чем простой
литературный трюк, шарада, звук пустой.


автор резко осаживает сам себя, взрывает собственный воздушный замок. Все отменяется: ни плюща, ни очага. «Звук пустой»; а хоть бы и «литературный трюк» – но «простой» же. Щербаков не был бы собой без этой жестокой самоиронии.

В восьми частях роман из односложных слов.

И сразу же начинается – о чудо, о неизбежность – обратный процесс самосборки мира. Да, пока еще все рассыпано на односложные слова; но вот уже первым (в хронологическом порядке?) подмигивает нам Платон своими восемью томами.

Чугун пустил ростки, очаг горит без дров,

Знакомые детали упрямо проявляются снова; реален этот мир или нет – его не так-то просто разрушить. А кажется, в этот раз мир стал и еще страннее: очаг обходился без дров и раньше, но – чугунные ростки? Или мы их раньше не замечали, принимая за плющ? Похоже, в первой строфе взгляд был еще неостр, поверхностен; только теперь приходит понимание, насколько здесь «другая связь волокон, ткань частиц»...

Платон нейдет на ум, рука дрожит в руке...
Warum, pourquoi, perche?


Виток спирали завершен: те же самые мы в тех же декорациях, что и в первой строфе. Но мы уже видели изнанку этого мира, знаем его хрупкость, условность; нас пугают его «жестокие чудеса» (Лем). Нам не до Платона – мы держимся за руки, как дети. Наш вопрос миру – уже не высокомерное «при чем тут мы», а – на всех известных языках, как при встрече с незнакомцем в пустыне или на необитаемом острове: почему, почему, почему?

В свой срок поймешь и ты, что вплетена, как я,
в милетский говор ос, в аркадский звон ручья.


Вот и ответ. Каждая строфа начинается со спокойного уверенного знания – а кончается тревожным недоумением, на которое спокойно отвечает начало следующей строфы. Здесь, в начале четвертой, спокойствие уже совершенно буколическое; поднявшись со скамьи, автор выходит на солнечный простор – и принимает этот мир как свой; вплетает себя в него, как плющ; учится не бояться. Здесь «все новое», и не нужно искать подвоха (ах, как трудно не искать подвоха!). Это не «фасад», не «рай земной» (к которому обязательно прилагается ад) – это другая жизнь; я понял это – поймешь и ты, обязательно, «в свой срок». Потому что я создал этот мир для тебя.

Меж изогнувших мост разновеликих свай –

Бедные, бедные сочинители утопий, где всё всегда по линейке и по ранжиру! Одна строка – и больше «ничего не надо объяснять». В этом чудесно изогнутом мосту над ручьем – вся философия (и история, и социология, и что хотите) этого непрактичного, прекрасного, другого мира.

«Да это рай земной», – ты скажешь. Нет, не рай.

Прекрасного... но вот опять нарастают тревожные ноты. Конечно, рай – наивнейшая и уродливейшая из утопий, под стать соответствующей антиутопии (геенне с ее скрежетом зубовным). Здесь ничего подобного не будет, даже в переносном смысле. Никаких божеств и сияний, кроме разве что нас с тобой. Извини, если ожидала чего-то другого. «Нет, не рай»...

Скорей другая жизнь, где ос убьет зима,

Вот в чем дело. Вот почему не рай – по простому, даже формальному признаку: в этом мире есть смерть. Но это другая смерть, как и другая жизнь. Милетские осы умирают осенью, чтобы возродиться весной – и ты не отличишь новых ос от старых. Смерть здесь – обновление, а не потеря.

где нас убьет любовь, потом умрет сама,

Главная строка песни, центральная ее загадка; все прочее – «такие пустяки в сравнении со смертью и любовью». Любовь убивает? Да, если смерть – это новая жизнь и новая молодость. Да, потому что нет больше бессмысленного страдания и случайной смерти. Да, потому что «иначе зачем это все». Да, убивает и умирает сама, потому что здесь не рай с его замороженной вечностью. Здесь – жизнь, пусть и «другая».

вода убьет – не то преломит – стать вещей...

Постепенно возвращаемся к началу: «стать вещей», «ткань частиц»... Но теперь мы уже знаем, что делает эту стать ежесекундно другой, преломляет и обновляет «связь волокон»: это время, оно же вечно текущая вода – тот ручей, в который вплетены и мы с тобой. Этот мир не выстроенный, не сконструированный – он живой; мы знаем, что «стать вещей» в нем непредставимо иная, но понять эту новую стать сможем только, прожив все прошлое этого мира, протекя водой все его эволюционное русло.

Но кто убьет ручей?

Последняя полная строфа вновь оканчивается вопросом – но теперь уже риторическим. Вечны и неизменны только изменения; время убивает, но само оно – бессмертно.

В его поток войти, как в световой поток,
и согласиться с ним придется нам в свой срок.


Световой поток – это спираль времени, из которой «ты уже жива» во второй строфе; и он же – ручей, неустанно преломляющий «стать вещей». Плавно нарастает еще одна, последняя смена перспективы: мир увиденного будущего замещается будущим реальным, укорененным в настоящем. Мы с тобой войдем в поток времени, чтобы прибыть в будущее своим ходом – и с этим будущим нам уже «придется согласиться», каким бы оно ни было.

И ужаснуться, вняв (хоть и не вдруг, не враз),
как изменился мир, пока он был вне нас.


Как же изменился мир? Чем он нас ужаснет? Тем ли, что будет таким – или, наоборот, полной своей несоотносимостью с нашими предчувствиями?


Мы обязательно узнаем это – «хоть и не вдруг, не враз».

В свой срок.


Оригинал:
https://strepetaa.livejournal.com/27735.html

Tags: литература, михаил щербаков
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments